29 января 2019
168

Воспоминания о блокаде

Всё дальше уходят в прошлое страшные дни войны, всё меньше остаётся людей, переживших всё это. Но помнить об этом нужно всегда, сколько бы веков ни минуло. В этом году исполняется 75 лет со дня полного освобождения Ленинграда от блокады.

Великая Отечественная война началась 22 июня 1941 г., а через три месяца враг подошёл к Ленинграду, окружив город со всех сторон. Были разрушены Бадаевские продовольственные склады, к городу не подпускали никакой транспорт, доставка продовольствия прекратилась. Когда домашние запасы были съедены, начался голод. Сначала ели тощих кошек и собак, после которых перешли на крыс, если удавалось поймать хитрое животное, которое тоже хотело жить, а потом и на трупы.

В октябре наступили холода. Деревья рубить не разрешалось, чтобы не оголить город для авиации противника. В комнатах стояли печки-буржуйки, напоминавшие железные бочки. Чтобы хоть как-то согреться, сжигали стулья, этажерки, книги. В комнатах сидели в пальто, платках и шапках. Головы постоянно чесались от насекомых, грызущих нас. Мы объединились с соседями — перешли жить в одну комнату: четыре мамы и семеро деток. Ежедневно дежурили: одна мама сидела с детьми, вторая шла с карточками в очереди за хлебом, третья и четвёртая, поместив топоры за пояс пальто, шли на поиски хвороста. Может быть, потому нам и удалось выжить, что топили не четыре печки, а всего одну, а дружба и поддержка — великое дело. Из семи деток сегодня живы четверо. С Милой мы дружим с 1941 г., часто видимся. Кто ещё может похвалиться дружбой продолжительностью около 80 лет?!

На карточки давали 125 грамм хлеба — небольшой кусочек, он выставлен ныне в музее Блокады Ленинграда. В нём было мало муки — жмых, травы и разные добавки. Но и от него мамы отламывали нам частичку. Несмышлёныши, мы спрашивали мам, а почему они весь кусочек не отдают нам? На что мамы отвечали, что они могут умереть от голода, а кому мы будем нужны тогда? Иногда давали по ложке крупы или макарон. Однажды одна из мам по дороге домой не вытерпела и съела свои макаронины, за что все остальные мамы её ругали: ведь в сваренном виде их было бы их больше. Но кто может судить за это? Разве тот, кто сам испытал такое.

Мой папа служил на боевом корабле, иногда прибегал домой и приносил нам сухарики от своего пайка и папиросы, которые мамочка обменивала на хлеб, а сухарики делила на всех. Подруги укоряли её за это, просили не делиться. «А что я буду делать со всеми детьми, если вы помрёте от голода?», — отвечала обычно она.

Помню, как мама везла меня на санках, я была укутана вся, кроме глаз, а перед ними — её ноги в валенках с треугольными разрезами. Уже через много лет, вспомнив об этом, спрашиваю, была ли такая мода на валенки? Оказалось, их разрезали для того, чтобы опухшие от голода ноги можно было поместить в них. Голод косил людей. Улицы были усеяны трупами, припорошенными снегом. Мама просила меня идти осторожно, не наступив на эти лежащие под ногами бугорки, говоря, что это люди. Я молча удивлялась — почему они лежат посреди улицы? И только потом, будучи взрослой, поняла, что у голодных обессиленных родственников или соседей нет возможности положить их на санки, отвезти за город на кладбище, да ещё вырыть могилу в мёрзлой земле. И только весной, когда растаял снег, а трупы начали разлагаться и появилась угроза эпидемии, собрали всех моряков с кораблей на очистку города. Они убирали трупы не только с улиц, но и ходили по подъездам и квартирам, везде, где могла застать людей последняя минута жизни. Помню рассказ папы о том, как в одной из квартир они увидели лежащих в одной кровати десятилетнюю девочку и её давно умершую маму. На вопрос, почему она не сказала никому, та ответила, что тогда бы у неё отобрали мамины карточки. А так этот кусочек хлеба, возможно, сохранил ей жизнь.

Помню, как в апреле 1942 г. нас эвакуировали в грузовиках по льду Ладожского озера со слоем воды по колено. Шедшая впереди машина провалилась на дно. Я сидела в кабине между шофёром и мамой. Помню их тревожные разговоры об утонувшей машине. Я почему-то не волновалась — будем проваливаться, выскочим на лёд (обе двери были распахнуты) и убежим.

Когда началась война, мне было три года. Многие современники утверждают, что дети не помнят войны. А разве дети не хотят есть, разве не замерзают от холода? Только мы все почему-то были терпеливыми, понимали, что еду взять негде и потому не ныли, не просили, стойко и молча переносили всё это.

На Пискаревском кладбище Санкт-Петербурга огромные братские могилы блокадников 1941-1944 гг. Однажды на одной из могил я увидела кусочек хлеба с запиской: «Мамочка! Я принесла тебе хлеб, который ты отдавала мне»…Мурашки по коже.

Алла Ивановна Федина, выпускница нашего института 1964 г.